Продолжу серию образовательных постов и в этот раз глубже рассмотрю тему эпистемической поддержки, верификации, проверяемости и фальсификации. Рассуждение, которое я часто встречаю на просторах интернета, звучит примерно так:

Научные теории можно проверить: подтвердить, опровергнуть, верифицировать или фальсифицировать. Философию проверить невозможно. Как следствие, философские утверждения как минимум попадают под эпистемическое подозрение, а возможно, вообще не являются разумно обоснованными.

Это рассуждение действительно кажется правдоподобным на первый взгляд. Философия часто не приходит к однозначно фиксируемым выводам и не всегда зависит от эмпирического знания. Получается, что она как будто безосновательна, а философы не занимаются разумным познанием.

Тем не менее при более подробном рассмотрении это рассуждение оказывается ошибочным. Чтобы это показать, потребуется немного погрузиться в философские тонкости, но сама логика проблемы не так сложна.

Начнем с самого простого термина, который я назову поддержкой. Наилучшая иллюстрация этого понятия получается через рамку байесианской эпистемологии.

Некоторые данные E поддерживают теорию T относительно фоновых допущений B тогда, когда правдоподобность T при данных E и фоне B выше, чем правдоподобность T просто на фоне B.

То есть: P(T|E∧B) > P(T|B).

Грубо говоря, после учета новых данных теория становится более правдоподобной, чем была до их учета.

На самом деле, тут все довольно просто. Предположим, что вы — детектив и вам нужно найти преступника. В квартире, где произошло преступление, вы находите след от мужского ботинка. Это делает теорию «убийца — мужчина» более правдоподобной, чем она была до обнаружения этого следа. Разумеется, это еще не доказывает теорию. Может оказаться, что ботинок принадлежал не убийце, что это старый след, что убийца сознательно оставил ложную улику и т. д. Но сам факт все равно повышает правдоподобие одной гипотезы и понижает правдоподобие некоторых других.

Здесь важно отметить две вещи.

Во-первых, поддержка — это обычная эпистемическая ситуация: для почти любых данных E можно логически сконструировать набор гипотез, чье правдоподобие после учета E повысится, и набор гипотез, чье правдоподобие понизится.

Во-вторых, поддержка сама по себе еще не демонстрирует, что теория победила в компаративном анализе правдоподобия. Одни и те же данные могут поддерживать сразу несколько гипотез. След от мужского ботинка может поддерживать теорию, что убийца — мужчина, но он также может поддерживать теорию, что кто-то пытался инсценировать присутствие мужчины. Поэтому простая поддержка еще не означает, что одна теория победила все конкурирующие объяснения. Нужно сравнивать не только правдоподобность теории до и после учета данных, но и саму теорию с конкурентами, которые могут объяснять эти данные не хуже или даже лучше.

С главным понятием разобрались. Теперь введу аргумент, с которым я буду работать:

1. Научные теории соответствуют некоторому эпистемическому стандарту X, которому не соответствуют философские теории.
2. Если это так, то философские теории попадают под эпистемическое подозрение или оказываются нерациональными.
3. Следовательно, философские теории попадают под эпистемическое подозрение или оказываются нерациональными.

Назовем это аргументом демаркационной рациональности. Его смысл в том, что некоторый демаркационный критерий X используется не только для отделения науки от ненауки, но и как общий критерий рациональности. То есть утверждается не просто:

«Философия не является эмпирической наукой»,

а нечто гораздо более сильное:

«Философия не соответствует некоторому стандарту рационального познания».

Дальше нужно спросить: что именно может быть этим стандартом X?

Обычно в таких спорах называют несколько вещей: (а) подтверждаемость, (б) верифицируемость, (в) фальсифицируемость и (г) проверяемость. Проблема в том, что эти слова звучат ясно только до тех пор, пока мы не пытаемся дать им точное значение. Однако как только мы уточняем смысл, оказывается, что критерий либо слишком слаб и не исключает философию, либо слишком силен и исключает вместе с философией значительную часть самой науки, либо работает только как критерий эмпиричности, но не как критерий рациональности вообще.

Теперь я последовательно рассмотрю основные варианты:

(а) Подтверждаемость как эксклюзивная поддержка

Если под подтверждаемостью понимать простое повышение правдоподобия, то философия тоже может быть подтверждаемой. Аргументы, контрпримеры, логические связи, объяснительная сила и выявление теоретической цены могут повышать или снижать правдоподобие философских позиций. Поэтому, чтобы подтверждаемость действительно исключала философию, ее приходится понимать сильнее: например, как эксклюзивную поддержку.

Согласно этому варианту, теория рациональна тогда, когда она имеет уникальную поддержку данными, которые значительно выделяют ее среди конкурентов.

Проблема состоит в том, что это слишком сильный критерий в качестве универсального критерия рациональности, потому что вместе с философией он исключает и многие нормальные ситуации в науке. В науке часто бывает так, что либо теории имеют схожую поддержку на одном фоне, либо имеют разную поддержку, но в рамках разных фоновых предположений, которые сами являются предметом спора. Эта ситуация особенно распространена в условиях, когда предметное поле страдает от недоопределенности данными, что, как правило, происходит в процессе рационального исследования.

Иногда такие ситуации частично стабилизируются внутри рабочей научной практики, хотя на уровне интерпретаций или фундаментальных оснований сохраняется конкуренция моделей. Это видно, например, в философских спорах вокруг квантовой механики или в некоторых вопросах современной космологии.

Этот критерий, таким образом, не является ни удачным критерием демаркации, ни удачным критерием рациональности.

(б) Верификация как предельный случай поддержки

Если под верификацией понимать просто сильную поддержку, то мы не получаем нового критерия. Это будет лишь другое название для пункта (а): теория верифицирована в том смысле, что она хорошо подтверждена, имеет серьезную поддержку и, возможно, выделяется на фоне конкурентов.

Но строгая верификация — это уже качественно другое явление. В байесианских терминах ее можно понимать как предельный случай поддержки, когда после учета данных и фона правдоподобность теории становится равной 1. Более формально это можно выразить так:

Данные E строго верифицируют теорию T на фоне B тогда, когда E вместе с B дедуктивно влекут истинность T.

Теперь рассмотрим, как строгая верификация может быть превращена в критерий рациональности.

(б1) Рационально только то, что актуально строго эмпирически верифицировано

Это слишком сильное требование. В реальной науке данные редко дедуктивно (с вероятностью 100%) устанавливают большие теории. Обычно они подтверждают отдельные следствия, повышают правдоподобие теории, исключают некоторые альтернативы или делают теорию сравнительно более привлекательной. Поэтому такой критерий рациональности исключает не только философию, но и значительную часть науки. Он слишком силен и потому неправдоподобен как общий критерий рациональности.

(б2) Рационально только то, что может быть строго эмпирически верифицировано

Здесь нужно различить практическую и идеальную возможность.

Если речь идет о практической возможности строгой эмпирической верификации, то критерий все еще слишком силен. При правдоподобной фиксации фона мы крайне редко можем в наших реальных исследовательских условиях получить такой результат, при котором теория будет логически и необходимо выведена из данных. Это снова исключает слишком много нормальной науки.

Если же речь идет об идеальной эмпирической верификации, то есть о возможности строгой верификации при наличии полного набора релевантных эмпирических данных и правильно зафиксированного фона, тогда мы действительно получаем некоторый критерий демаркации. Но не факт, что этот критерий демаркации успешно конвертируется в критерий рациональности.

По этому критерию вместе с философией под удар попадают математика, логика, эпистемология, этика и методология науки. Но это слишком высокая цена. Математика и логика не являются идеально эмпирически верифицируемыми, однако без них невозможно само научное рассуждение. Эпистемология как раз и должна обсуждать основания того или иного критерия рациональности, включая рассматриваемый здесь критерий эмпирической верифицируемости. Этика тоже не сводится к эмпирической проверке: эмпирические данные могут сообщить нам о последствиях действия, но сами по себе не устанавливают, что мы должны делать. Поэтому идеальная эмпирическая верифицируемость может быть полезна как критерий эмпиричности, но не как универсальный критерий разумной обоснованности.

Отдельная проблема состоит в том, что строгая верификация всегда относительна к фону B. Если фоновые допущения можно выбирать свободно, критерий становится тривиальным: почти любую теорию можно вывести из данных при достаточно удобном наборе фоновых предпосылок. Достаточно встроить в фон скрытую или явную связку между данными и нужной теорией.

Если же фон должен быть независимо зафиксирован и обоснован, то критерий снова становится очень строгим и редко применимым. В реальной науке трудно получить ситуацию, где данные вместе с таким независимым фоном дедуктивно влекут всю теорию.

Кроме того, сам допустимый фон не является чисто эмпирическим. Он включает логику, математику, правила вывода, принципы интерпретации данных, критерии теоретического сравнения и методологические нормы. Поэтому строгая эмпирическая верификация не может служить оружием против философии как таковой: она сама предполагает философские и эпистемологические условия, без которых данные вообще не превращаются в рациональное основание для теории.

(в) Фальсификация как предельный случай ослабления

Если данные поддерживают теорию, то у нее растет правдоподобность. При ослаблении теории данные снижают ее правдоподобность. Строгое понимание фальсификации — это ситуация предельного ослабления теории.

Теория T на фоне B строго фальсифицируется наблюдением E тогда, когда T вместе с B дедуктивно влечет ¬E, но E наблюдается. Или, проще говоря: теория вместе с фоном предсказывает E, но наблюдается ¬E.

Как следствие, ложна либо теория T, либо фоновые допущения B, либо какие-то вспомогательные предпосылки, которые участвовали в получении предсказания.

С фальсификацией все несколько проще, чем с верификацией. Если речь идет о критерии эмпирического содержания, то требование фальсифицируемости имеет смысл: эмпирическая теория должна чем-то рисковать перед опытом. Теория, совместимая с любым возможным наблюдением, действительно вызывает подозрение именно как эмпирическая теория.

Однако если фальсифицируемость превращают в критерий рациональности вообще, критерий сразу становится слишком узким и выводит за пределы рационального слишком много областей: под подозрение попадают не только философия религии или метафизика, но и логика, математика, эпистемология, этика, теория права, эстетика, методология науки и философия языка. Но это явно слишком высокая цена. Все эти области могут быть спорными, но они не являются иррациональными только потому, что их тезисы не опровергаются экспериментом.

Есть и другая проблема. Даже в самой науке фальсификация редко работает в таком простом виде, что если предсказание не сбылось, значит теория рационально несостоятельна. Когда предсказание не сбывается, ученый не обязан немедленно выбрасывать теорию, потому что проблема может быть не в самой теории, а в комплексе, который включает теорию, допущения, приборы и пр. Про это я напишу когда-нибудь, когда буду рассказывать о наивной модели науки. Поэтому фальсификация не является автоматическим критерием даже внутри науки.

(г) Проверяемость

Наконец, остается более широкое понятие проверяемости.

Можно сказать, что теория проверяема, если возможны новые данные, которые могут изменить ее рациональный статус: повысить или снизить ее правдоподобие, выделить ее среди конкурентов или, наоборот, просадить ее в сравнительном анализе.

Главный вопрос состоит в том, что считать данными.

Если под данными понимать только эмпирические данные, то проверяемость становится узко эмпирическим критерием. Тогда рационально только то, что чувствительно к эмпирическому опыту. Но этот критерий снова исключает слишком много: чистую математику, формальную логику, эпистемологию, философию науки, нормативную теорию и методологию научного познания. Между тем все эти практики необходимы для самой науки.

Если же данные понимать шире — как любые рационально релевантные материалы, — тогда сюда входят аргументы, контрпримеры, логические модели, математические доказательства, концептуальные различения, выявленные противоречия, уточнения понятий, новые объяснительные связи и анализ теоретической цены. Но тогда философия тоже оказывается проверяемой в этом смысле. Философские теории могут быть поддержаны или просажены через контрпримеры, внутренние противоречия, конфликт с базовыми рациональными практиками, неспособность решить проблему, появление более экономной альтернативы или выявление скрытой цены позиции.

Поэтому проверяемость тоже не дает простого фильтра против философии. Если она понимается узко, она исключает слишком много, включая эпистемологию, которая должна дать основания под этот критерий. Если широко — философия проходит.

Вспомним аргумент демаркационной рациональности:

1. Научные теории соответствуют некоторому эпистемическому стандарту X, которому не соответствуют философские теории.
2. Если это так, то философские теории попадают под эпистемическое подозрение или оказываются нерациональными.
3. Следовательно, философские теории попадают под эпистемическое подозрение или оказываются нерациональными.

Я рассмотрел четыре варианта релевантного эпистемического стандарта X: эксклюзивная поддержка, верификация, фальсификация и проверяемость. Общая проблема с трактовкой всех этих критериев в том, что они неспособны уникальным образом исключить философию из пространства рациональной познавательной практики.

При тех или иных интерпретациях критерия либо ложно (1), потому что стандарт формулируется достаточно широко, и тогда философия тоже попадает под него, либо ложно (2), потому что при более узкой формулировке стандарта под подозрение попадают не только философские теории, но и сами принципы рациональности, которые организуют научное познание, а также вполне легитимные поля разумного исследования: математика, логика, эпистемология, этика, методология науки и другие нормативные или формальные дисциплины.

Из всего этого следует, что аргумент о том, что философия непроверяема и поэтому проблематична не выдерживает критики. Как-то так.